История костей. Мемуары - John Lurie

Майкл играл там с Бейбом Пино, гармонистом из Бостона. У Бейба Пино была репутация лучшего гармониста в округе, что, на мой взгляд, было полным бредом. Она основывалась исключительно на том, что он жил на Максвелл-стрит в Чикаго, который когда-то, давным-давно, был очагом блюза в этой стране. У него было несколько причудливых приемов, но в его игре не было ни души, ни воображения. Он носил блестящую одежду, у него были отвратительные волосы, и я его терпеть не мог.

На гитаре играл белобрысый парень, который играл с Мадди Уотерсом. Мадди назвал его Гитар Гуни.

Я спрашиваю Майкла, могу ли я посидеть с ним, и он говорит, что спросит, но, похоже, не в восторге от этой идеи. Это концерт Бейба Пино, а Бейб Пино - гармонист. На полпути к выступлению они подзывают меня. Бейб не очень дружелюбен. Он протягивает мне микрофон - не свой дорогой микрофон-пулю, который предназначен для губной гармошки, а какую-то пошлую штуковину. Он говорит, что будет петь, а я могу сыграть на гармошке. Я нервничаю, но знаю, что у меня получается.

Они начинают, и я присоединяюсь, но я не слышу себя. Я не слышу ни одной ноты, которую играю, и чувствую себя неловко. Все идет не так, как я себе представлял: они играют, а я вступаю за ними и говорю: "Ух ты! Парень хорош!".

Я не слышу себя. Я понятия не имею, что я играю. Я начинаю играть так сильно, что могу играть только по одной ноте за раз, по одной ноте на вдохе. Это катастрофа. Я ужасен. Я чувствую горячую колючую боль на спине и шее, ощущение укуса тысячи комаров, которое сопровождается тем, что я выставляю себя полным кретином. Но случилось так, что мой микрофон не попал в мониторы, и я никак не мог себя услышать. В то время я ничего не знал о мониторах. (Мониторы - это колонки, обращенные спиной к музыкантам на сцене, что позволяет им слышать, что они играют). Я не знаю, почему я не могу услышать себя, и думаю, что Бейб Пино, должно быть, какой-то монстр, чтобы быть услышанным. У меня нет той силы, которая нужна. Я играю все сильнее и сильнее, до такой степени, что все, что я играю, не имеет никакого музыкального смысла.

Я вижу их насмешливые взгляды. Что это за придурок, который возомнил, что может сравниться с великим Бейбом Пино? Даже Майкл после этого ехидничает.

-

Я иду. Поздно вечером. Я безутешен, моя депрессия подтвердилась, потому что от меня воняет. Надвигается Вьетнам, мой отец мертв, и теперь выясняется, что я не такой уж великий талант, каким считал себя. На самом деле, я мошенник. Ничтожество. Я действительно ничтожество.

Я иду и просто смотрю на тротуар. Я даже не надеюсь на встречу с расстроенной домохозяйкой, как это бывало раньше.

Около четырех утра я оказываюсь рядом с парнем, который небрежно толкает тачку по Главной улице рядом с Университетом Кларка. Это странно, потому что в это время на улице никого нет, а у него есть тачка.

Я спрашиваю его, что он делает, и он отвечает, что собирается разбить органический сад на крыше своего многоквартирного дома. Он также говорит, что только что видел, как статуя превратилась в ангела и улетела. Он говорит это так, что это звучит как то, что он предлагает мне сделать, если я когда-нибудь до этого дойду. Он очень странный и очень нежный, черный и немного пухлый. Он из тех людей, которые не осознают, что находятся в физическом теле.

Я нахожу его очаровательным.

Он объясняет мне, что из хлопка можно делать усилители. Что у него более высокая вибрация. Этот человек может быть сумасшедшим, и я знал тогда, как знаю и сейчас, что невозможно сделать усилители из хлопка, но он такой теплый и такой человечный, и он не сумасшедший, он просто что-то другое, и он просто ошибается, делая усилители из хлопка.

Я провожаю его до дома его матери, чтобы помочь ему с тачкой, полной грязи. Мы должны вести себя тихо, его мать спит. На двери ванной комнаты висит клизменный мешок. Мне интересно, что это за предмет.

Я жду у двери, пока он углубляется в квартиру и выходит с тенор-саксофоном. Он собирается одолжить его мне, и я смогу вернуть его, когда закончу с ним.

Он также одалживает мне свой велосипед, чтобы я мог добраться до дома. Вот так. Он не знает меня, я не сказал ни слова, а он дает совершенно незнакомому человеку, которого встретил в четыре часа утра, гудок и велосипед. Это не совсем обычно.

Я не могу вспомнить его имя. Я уже много лет пытаюсь вспомнить его имя. Кажется, это был Джеймс Вашингтон. Я встречался с ним всего два раза, а в третий раз увидел его из машины, когда он шел по боковой улице в Вустере, одной ногой на бордюре, другой в канаве, как ребенок, с болтающимся хвостом. Другие люди в машине знали его и рассмеялись, увидев, как он идет по улице. Он был явно не от мира сего. Причина, по которой я не уверен, что его звали Джеймс Вашингтон, заключается в том, что позже человек по имени Джеймс Паркер Вашингтон, который тоже словно свалился с неба, чтобы нанести визит, помог мне, когда я заблудился. Он устроил меня на работу и в квартиру в Бруклине, так я впервые попал в Нью-Йорк. Поэтому я не уверен, вообразил ли я впоследствии, что человека с тачкой зовут Джеймс Вашингтон, или же их обоих звали Джеймс Вашингтон, и тогда можно с уверенностью сказать, что они вообще не были людьми.

Бывают моменты, когда некая сила в жизни раздвигает тучи и говорит: "Привет, это я, Бог. Я прятался, но теперь я вернулся. Вот кое-что, чтобы подтолкнуть тебя в правильном направлении".

Теперь у меня есть этот тенор. Я не собираюсь изучать других саксофонистов. На губной гармошке я яростно слушал Литтл Уолтера, который является абсолютным гением. Его большая голова со шрамом смотрит с обложки альбома. На гитаре я так глубоко изучил Хендрикса, что, возможно, никогда не смог бы найти свой собственный звук. На рожке я собирался начать с нуля. Я даже не собирался покупать таблицу пальцев, чтобы выучить, какие ноты какие.

-

В Вустере есть место под названием Ньютон-Хилл, это лесистая местность. Оно находится рядом с